?

Log in

Добрый день,
довольно давно я не пользовался Живым журналом, но вот совпали два намерения: во-первых, возобновить понемногу присутствие тут, а во-вторых — опубликовать небольшой пример своего художественного перевода.

Я уже лет пять зарабатываю переводами; правда, последние несколько месяцев в основном занимался другой работой (то журналистикой, то редактурой-корректурой, то в оффлайне организовывал небольшую работу с молодежью). Не брал заказы, наблюдал, как несколько постоянных заказчиков свернули свою деятельность. Но всему свой срок, и поступив несколько недель назад в московскую аспирантуру, решил вернуться к любимому занятию — переводить. Если бы переводить художественные тексты, то было бы вообще замечательно, это работа мечты.

Заминка вышла с тем, что практически все последние заказы, что я выполнял, это либо частная документация, либо не слишком интересный перевод сайтов, либо нечто в том же роде. Словом, показать-то можно, но мало кого заинтересуешь. Потому я вот и решил одновременно сделать доброе дело и задел на будущее: перевел рассказ Стивена Бартельма (оригинал) «Под дождем». Котики, дождливое лето, катарсис — всё так, как мы любим.

Если вам понравился, то буду признателен. если прикинете, кому из ваших знакомых нужны переводы :)

Для связи напоминаю почту: lyukov.ivan@gmail.com

Стивен Бартельм, «Под дождем». // In the Rain by Steven Barthelme

Она была хорошей женой, одно время я ей даже нравился. Мне было замечательно с ней, и поначалу в нашей постели царила такая выжигающая все дотла страсть, что мы принимали это за любовь. Но я совершенно не мог понять те статьи из журналов, что она время от времени подсовывала. Нигде никогда мне не попадалось описания, похожего на мои чувства. Одним* Как-то летом в банк пришла работать двадцатидвухлетняя девушка, — тогда я подготавливал персонал, — она была молода и красива, во взгляде ее ярких зеленых глаз исподлобья — из-под широкого высокого лба, — скрывался намек на смущение, а то и на боль. Я соблазнился; она заинтересовалась. По утрам я ждал, когда она придет на работу, и подгадывал так, чтобы оказаться в одном лифте или в коридоре ради двух минут общения. Пару раз мы вместе ходили на ланч, беседовали на каких-то жутких банковских вечеринках. Без возможности прикоснуться к ней, я стоял у белой стены в доме среднего менеджера, где ковров было больше допустимого, разговаривал с ней, пялился, трепетал. «Я хочу». Вот на что похоже было мое чувство. Недостаточно опрятно все это. Жестоко требовать от человека, чтобы у него были чувства. Вот о чем я думал, стоя под дождем, в тот день, когда кот вернулся. Но это было позже.
Вдруг попалось на глаза упоминание Патерика, и я не мог не вспомнить про давнее свое наблюдение, которое отчего-то не удавалось встретить ни в чьем больше изложении. Не претендуя на новизну (наверняка исследователи сюжетов проследили уже все, хотя я лично даже не представлю пути миграции сюжета по настолько разным ареалам), оставлю уже подборку здесь: вдруг какому-нибудь культурологу, кто будет гуглить в будущем, пригодится.

1.
Древний Патерик. Глава 18. О прозорливых
[Египет, IV век]

26. Об авве Пахомии говорили, что труп мертвого несли по дороге, и встретив его авва Пахомий видит двух ангелов, сопровождающих мертвого позади одра, и размышляя о них, просил Бога, чтобы Он открыл ему касательно их. И пришли два ангела к нему, и сказал он им: зачем вы, будучи ангелами, сопровождаете мертвого? И сказали ему ангелы: один из нас ангел среды, другой пятка. И поелику до тех пор, пока не умер он, душа сия не оставляла поститься в среду и пяток, то мы сопровождаем труп сей. Так как даже до смерти своей сохранял он пост, то и мы прославляем его, добре подвизавшегося для Господа.

2.
Ф.Е.Мельников ( С.Лавров) — Яко с нами Бог!
[Россия, 1920 г.]

Одна женщина с малых лет соблюдала строго среду и пятницу, не вкушала в эти дни пищи и не пила воды. Когда она состарилась и муж ее умер, она решила продать корову — трудно стало держать ее. Отвела на базар, продала. Возвращаясь домой поздно, она остановилась в соседней деревне переночевать. Хозяева выведали у нее, откуда идет, за сколько продала корову, и пришла им злая мысль — убить старушку, а деньги забрать. Настала полночь, они готовы были приступить к делу, как вдруг в окно постучали. Хозяин бросился: кто там? Видит, стоят двое юношей, требуют: «Откройте дверь, выпустите нашу мать!» — «Да никакой матери нет здесь!» — «Выпустите, — говорят они снова и очень строго. — Бабушка, выходи, мы не хотим, чтобы тебе причинили зло». Пришлось хозяевам выпустить старушку. Юноши взяли ее под руки и отвели в деревню, прямо к дому. И сказали: «Знай, что в том доме тебя хотели убить и забрать деньги. Оставайся же с Богом…» Старушка упала им в ноги: «Скажите, сыночки, как звать вас, буду за вас Богу молиться». Один говорит: «Мое имя Пятница», а другой: «Мое имя Среда». Господь послал двух ангелов, и они спасли старушку. Так ни одно доброе дело не бывает забыто Богом и еще в этой жизни приносит человеку награду.

3.
Ёсида Кэнко-Хоси — Записки от скуки:
[Япония, XIV век]

LXIV. Жил в Цукуси некий судейский чиновник. Главным лекарством от всех недугов он считал редьку и поэтому каждое утро съедал по две печеные редьки и тем обеспечил себе долголетие.
Однажды, выбрав момент, когда в доме чиновника не было ни души, на усадьбу напали супостаты и окружили ее со всех сторон. Но тут из дома вышли два воина и, беззаветно сражаясь, прогнали всех прочь.
Хозяин, очень этому удивившись, спросил:
— О люди! Обычно вас не было здесь видно, но вы изволили так сражаться за меня! Кто вы такие?
— Мы редьки, в которые вы верили многие годы и вкушали каждое утро,— ответили они и исчезли.
Творились ведь и такие благодеяния, когда человек глубоко веровал.
Как все-таки восхитительно многообразна жизнь. На каждую проблему есть болезнь, любое действие равно противодействию:

Синдро́м Стенда́ля — психосоматическое расстройство, характеризующееся частым сердцебиением, головокружением и галлюцинациями. Данная симптоматика проявляется, когда человек находится под воздействием произведений искусства, поэтому нередко синдром возникает в месте их сосредоточения — музеях, картинных галереях. Симптомы могут вызвать не только предметы искусства, но и чрезмерная красота природы: природных явлений, животных, невероятно красивых женщин.

  • туристы из Северной Америки и Азии не подвержены этому синдрому, поскольку это не связано с их культурой
  • итальянские туристы также имеют иммунитет, поскольку находятся в этой атмосфере с самого рождения среди остальных туристов,
  • наиболее подвержены ему одинокие люди с классическим или религиозным образованием, вне зависимости от их половой принадлежности.
Чаще всего кризис наступает во время визита в один из 50 музеев Флоренции, колыбели Ренессанса. …Термин часто используется для описания реакции слушателей на музыку периода романтизма.
см. Синдром Стендаля.

Apr. 28th, 2012

[1858 г.] 19 января. [Петербург.]

Дорогой Левъ Николаевичъ, я веду гнусную жизнь, которая мешаетъ мне даже поддерживать переписку съ людьми для меня дорогими и любезными. И Тургеневу я не писалъ полгода!

Передъ Вами я тоже не то, чтобы виноватъ, а какъ придете Вы мне на умъ, то как-то делается неловко. Кажется, я должен былъ бы между прочимъ подробнее поговорить об Вашей повести, о коей произнес столь решит[ельный] судъ, но не могу, я глупъ, как сайка, безсонныя ночи отшибают память и соображенiе… да, я веду глупую и гнусную жизнь! и ею доволен, кроме иныхъ минутъ, которыя зато горьки, но видно так ужъ оно нужно. Все это клонится къ тому, чтобы сказать вамъ: не следуйте моему примеру и не молчите, а пишите ко мне — Что Москва? Что литература? и какъ Вам понравился наш 1-й N? и есть ли у Вас что нибудь для Совр. и когда будетъ? И как Вам живется?

Весь Ваш Н. Некрасов.

19 Янв.

Год письма определяется ответным письмом Толстого. Письмо написано в период запойной игры в карты.

Это действительно то, что — с безусловной поправкой на значимость собственную и действующих лиц — могло бы стать моим, что называется, «верхним постом» во всех собственных блогах.

Сентенции о том, что «нет ничего нового под солнцем», конечно, тут неизбежны. Отчасти благодаря тому, что бесцельность в природу нашу въелась, а отчасти благодаря тому, что каждый новый год освежает осознание того, что значит быть «глупымъ, какъ сайка». А «безсонныя ночи» напомнили о другом пассаже из относительно недавней колонки, верно, пышущего жизнерадостностью журналиста, иронизирующего по поводу всякого новомодного whateverstep'a:

It’s an aesthetic for our times. Almost everyone engaged in creative pursuits will know the feeling of being on one’s laptop at stupid o’clock, willing something to happen on the screen in front of them. It’s toolkit and office – and also the place to socialise and unwind, especially in the middle of the night. The state of mind that accompanies this will also be recognisable. It feels lonely, but oddly peaceful; your eyes hurt and your skin feels slightly numb; every so often, fatigue makes you zone out and hallucinate (mildly, like having a spot of vertigo when you look down at the space bar). There’s a lack of distraction from your own thoughts, which means you’re susceptible to wandering down dark or melancholic cul-de-sacs – and believing those thoughts are profound. No wonder a soothing soundtrack is needed: music that affects just enough woozy weirdness to mirror your brain’s odd patterns, but can be relied on not to provide any surprises. Comfort food, essentially.

Alex Macpherson, Guardian 

Ничто так не иллюстрирует связь времен, как свидетельства об общих слабостях. Ну и прогресс какой-никакой намечается: от Некрасовского стихотворного несварения к малахольной меланхолии Джеймса Блейка.

«Плохо кончившийся праздник - не только эстетическая тема декаданса, богатая соблазнительными парадоксами, но и реальный горизонт всякого «декаданса». Чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на то, что происходит с праздником в безусловно больных обществах, — например, у яномомо, где непрерывно свирепствует война, или, тем более, в таких культурах на последних стадиях разложения, как кайнганг. Там праздник, утратив все ритуальные черты, кончается плохо в том смысле, что возвращается к своему насильственному первоначалу: вместо того чтобы насилию противодействовать, он открывает новый цикл насилия. Из тормоза насилия праздник превращается в его пособника - в силу той же инверсии, которую мы уже наблюдали в связи с жертвоприношением и подвергнуться которой может, очевидным образом, любой ритуал:

«Будущих жертв приглашали на праздник, поили, а потом убивали. Кайнганг всегда связывали идею праздника с ссорами и убийствами; каждый раз они понимали, что рискуют жизнью, но от приглашения не отказывались. Можно было бы ожидать, что по ходу праздника, куда ради увеселений собирается большая часть племени, родственные связи возобновятся и укрепятся, что в теплой атмосфере, порожденной воссоединением, будут царить взаимная благожелательность и расположенность. Иногда именно так все и происходит, но праздники кайнганг столь же часто бывали отмечены ссорами и насилием, как и проявлениями приязни и солидарности. Мужчины и женщины напивались допьяна; мужчины похвалялись перед детьми своими кровавыми подвигами. Они похвалялись своей waikayu (гибкие); они расхаживали с вызывающим видом, потрясая и рассекая воздух копьями и дубинами; они громогласно вспоминают прошлые победы и возвещают новые убийства. В нарастающем возбуждении и опьянении они пристают к соседям и стараются завязать с ними ссору - то ли подозревая, что те спят с их женами, то ли, наоборот, боясь их ненависти за то, что сами спят с женами соседей» [у. Henry. Jungle people. P. 56-57.]

В фольклоре кайнганг множество рассказов о праздниках, завершившихся резней, а выражение «угостить кого-нибудь пивом» имеет смысл достаточно зловещий, чтобы не нуждаться в комментариях».

«Насилие и священное», Рене Жирар

Нет, общаться мы не будем, а то помиримся, как пить дать.

***

Он любил сидеть над записками, хотя прекрасно отдавал себе отчет, как непримечательны его мысли. Просто ему нравился свой почерк, вот и все.

***

У кого рукописи не горят, у кого не тонут.

***

Пусть тот, кто окаменел в своих стереотипах, первый бросится на меня камнем.

***

…тогда он украл типографский станок и ушел с ним в затвор.

***

Криптограф много дней разгадывал шифровку, пришедшую от неизвестного отправителя по секретному каналу связи. Получив «Мене, мене, текел, упарсин», поскучнел лицом.

***

Рясофорный математик-социолог предположил, что срок жизни соответствует скорости спасения человека. Средний срок жизни = темп потенциального спасения в данных условиях.

***

А сегодня мы чествуем музыканта N., создателя пяти платиновых миражей, в которых узнали себя 1125673 человека, из которых нашли утешение в тяжелую минуту — 458957.

***

Читая Лао Цзы

«Кто говорит — ничего не знает,
        знающий — тот молчит».
Эти слова, известные людям,
        Лао принадлежат.
Но если так, и почтенный Лао
        именно тот, кто знал, —
Как получилось, что он оставил
        книгу в пять тысяч слов?
Бо Цзюй-Ли

Месяц цезарей

Ничего плохого про август сказать нельзя.

Когда я стану диктатором, я отменю 1 сентября и еще несколько дней в году: не хочу сейчас справляться, в какие дни Россия пытается отмечать новые демократические праздники — но именно их я отменю вместе с календарными днями, чтоб неповадно было. Будем с третьего на пятое легко переходить и с седьмого на десятое. Нам не привыкать.

Напротив, август мы удвоим или утроим, и всякий день в августе будет длиться соответственно два дня или три. Надеюсь, что в любимом месяце моем хотя бы нет демократических праздников. Потому что и так зла не хватает: оболгали самую медовую, самую сладостную, самую волшебную пору в году, сочинили, будто август — это времена жутких катастроф. Полноте вам.

Август, говорю, волшебный, потому что он один обладает удивительным свойством быть самым коротким и вместе с тем самым длинным месяцем в году. То есть он стремительно пролетает, всего лишь один раз взмахнув над потной головой горячими крыльями, — и вместе с тем только август и помнишь из всей своей жизни: он тянется и течет, как янтарь по сосне. Тронул пальцами — он и прилип, хер отскоблишь.

Кроме того, август — это император. Август с большой буквы. Словари сообщают, что Август (63 г. до н. э. — 14 г. н. э., основатель Римской империи) был привлекателен и хорошо сложен, величественно держал себя на публике, а в частной жизни вообще казался теплым ангелом. Вот такой он, август, узнаете?

Я смотрю августу в глаза и благодарен ему за мою частную жизнь, она так горяча в его руках. А его поведение на публике? Это самый надежный летний месяц, он редко подводит, это не взбалмошный июнь вам, серый и мокрый, а зачастую еще и холодный; это не сентябрь опять же, в его лживых воздушных шарах и с обидно холодной водою, щиколотки леденящей.
Ангел мой милый, горячечный мой, неси меня, я легкий. Подбери когти-то, я не добыча.

Август почти идеален: не сжигает жаром и не морит холодом. Дышит в темя, обнимает за шею — так, как обнимают дети и самые любящие женщины. Иногда свешивает язык, ему жарко. Язык горит, как пламя зажигалки, — так, кажется, сказал поэт Вознесенский или поэт Евтушенко, если это разные люди. Как пламя зажигалки, да. Спасибо, поэт. Конечно, это только нам, горожанам, август кажется сладострастьем и пиршеством, с легкой желтизной по окоему; ну, в крайнем случае, с кондиционером и вентилятором, измотавшим лопасти на фиг.

В деревне же, откуда мы все сбежали в прошлом веке, летний месяц этот сложен и тяжел: последнюю травку надо накосить, чтоб скотину кормить всю зиму, а на исходе императорского месяца нужно колорадскую пакость собирать неустанно и давить, давить, давить ее; и еще сорняк растет злобно и жадно за последним солнцем вослед; и вот-вот уже придет пора картошечку копать, точите лопаты, примеряйте белые перчатки.

«В августе серпы греют, вода холодит», — народ говорит. «Овсы да льны в августе смотри, ранее они ненадежны», — еще говорят. «Мужику в августе три заботы: и косить, и пахать, и сеять». «Август крушит, да после тешит». «Август — каторга, да после будет мятовка».

Но и в сельской местности, признаюсь я, последний писатель деревни, август кажется огромным, ведь летний день кормит зимний месяц — как день такой не запомнить, когда ему ползимы в ноги кланяешься.

Я жил в деревнях черноземных и в ледяные зимы, и в горячие месяцы — но стариков своих помню только в сиянии августовского солнца: как красивы они были! И, Боже мой, молоды — как на военных своих, со Второй мировой, фотографиях! И еще как они счастливы были — что мы, дети и внуки их, путаемся среди них — тонконогие и загорелые, расцветшие и пережаренные с корочкой на жаре.

Осени меня взмахом крыла, август, я люблю тебя. Не тай на руках, затаи сердце, сбереги сердцебиение.

Недаром у Даля август определяется как «густарь» — в нем всего много и густо едят, и самая жизнь внутри его тела нестерпимо обильна, рвется настежь, норовит хлынуть горлом.

В августе можно умереть только от счастья. Во славу августейшего императора.

Что мне в августе не нравится — так это дети, рожденные в нем, надменные и лобастые Львы, черт их за ногу и за гриву, — не важно, мужчины они или женщины.

Но император имеет право на недостатки, тем более что август особенно и не виноват в том, что до него из декабрьских сумерек донесли этих младенцев.

Зато в августе зачинают майских детей, рожденных под созвездием Тельца, солнечных, полных сил диктаторов, плотоядных и осиянных.

О, август знает свое дело. Август знает свою пышную, неутомимую силу, шекспировскую, чайковскую, набоковскую. Любитесь и ласкайтесь в августе, обретая друг друга по-звериному, в ароматах боренья и страсти. Ваша земля и ваши народы будут вам благодарны спустя девять месяцев.

И чуть позже, и много позже, и во всякий август августейший.


Захар Прилепин. Terra Tartarara.

flow

Случайно увидев первую из приведенных цитат, я хотел было ее просто сохранить в архив, но потом решил выложить сюда, в блог. Делать этого без какого-либо предисловия вовсе показалось неправильно, но достаточно быстро я понял, что любые попытки прокомментировать сведутся к пересказу прочитанного, и тогда решил просто собрать patchwork из цитат, попадавшихся на глаза раньше.

Получилось не так много, что, думаю, отчасти извиняет попытку.

***
«I don’t know if anybody else has this feeling. When you’re walking down the street and you catch your reflection in something like a car window or a shop window and you see your face and you think, ‘Who’s that?’. You know: ‘That’s not me, that doesn’t represent who I am’. And I think I’ve recently discovered what the problem is and it’s a feeling that essentially you’re just in a room full of mirrors. You can shoot at all the reflections, but basically it’s all meaningless because you’re just trapped and you put yourself there. I’ve realised recently that it’s actually worrying about it that’s the fucking problem. It’s actually saying, ‘No, this is me, that’s not me’, and being precious about who you are, because I believe now that everyone changes all the time. I think the most unhealthy thing for a human being is to feel that they have to behave in a certain way because other people expect them to behave like that, or to feel they have to think in a certain way because what happens then is basically your mind goes round in circles».
-Thom Yorke. Interview, 1999.

***
Любой из нас имеет свою историю, свое внутреннее повествование, непрерывность и смысл которого составляют основу нашей жизни. Можно утверждать, что мы постоянно выстраиваем и проживаем такой «нарратив», что личность есть не что иное как внутреннее повествование.
Оливер Сакс. Человек, который принял жену за шляпу и другие истории из врачебной практики.

***
Рассуждение Робина Ханосна о симуляции:
Вероятнее, что мы находимся в дешевой грубой симуляции. Чем интереснее личность, тем больше шансов, что она симулирована. Ergo, если вы живёте невероятно яркой жизнью, то вы — чей-то сим.

***
ххх: Почему в сказке про репку имя было только у собаки? Дедка, бабка, внучка, ЖУЧКА, кошка, мышка
yyy: она единственная состоявшаяся личность

http://bash.org.ru

***
Применительно к человеку, понятие «игра» несколько неуместно. Оно будто бы намекает, что за пределами субъективного «играющего человека» есть некий человек объективный, «настоящий, человек-как-он-есть». Заблуждение. Всякое проявление «этого человека» есть «этот человек»: если обнаруживается, что за обликом вагинальной царевны из виртуальной реальности сидит взопревший толстяк-хлебоед, то это не значит, что он, толстяк, - лжец, а вагинальная царевна - не про него. Напротив – она одна из личин, прорастающих из толстяка-хлебоеда. Она – история о нём; говорит о его личности, представляет его личность, является «также им», поскольку исходит из него: его фантазий, чаяний, стремлений, мыслей, представлений, надежд. Было бы упрощением сказать, что демиургия образа той или иной нашей личины руководствуется лишь комплексами и нехваткой, когда «урод» творит «красавца», потому что «урод». Поверхность образа менее информативна его глубины, так как глубину образуют детали. Осмысленный образ человека – всегда правда об этом человеке. Следует «подыграть».
Анатолий Ульянов. Formspring.com

***
Другу Детства суждено быть единственным вашим другом, ибо вас он, в сущности, не видит. Он мысленно видит лицо, давно не существующее, он произносит имя — Спайк, Бад, Снип, Ред, Расти, Джек, Дейв, — которое принадлежало тому ныне не существующему лицу, а сейчас из-за какой-то маразматической путаницы во вселенной досталось незваному и тягостному незнакомцу. Но, поддакивая вселенской околесице, он вежливо зовет этого скучного незнакомца именем, по праву принадлежащим мальчишескому лицу, и тем временам, когда тонкий мальчишеский голос разносился над водой, шептал ночью у костра или днем на людной улице: «А ты знаешь это: «Стонет лес на краю Венлока. Гнется чаща, Рикина руно». Друг Детства потому остается вашим другом, что вас он уже не видит.
А может, и никогда не видел. Вы были для него лишь частью обстановки чудесного, впервые открывающегося мира. А дружба — неожиданной находкой, которую он должен подарить кому-нибудь в знак благодарности, в уплату за этот новый, захватывающий мир, распускающийся на глазах, как луноцвет. Кому подарить - неважно, важно только подарить; и если рядом оказались вы, вас наделяют всеми атрибутами друга, а ваша личность отныне не имеет значения. Друг Детства навсегда становится единственным вашим другом, ибо ему нет дела ни до своей выгоды, ни до ваших достоинств. Ему плевать на Преуспеяние и на Преклонение перед Более Достойным — два стандартных критерия дружбы взрослых, — и он протягивает руку скучному незнакомцу, улыбается (не видя вашего настоящего лица), произносит имя (не относя его к вашему настоящему лицу) и говорит: «Здорово, Джек, заходи, как я рад тебя видеть!»

Роберт Пенн Уоррен. Вся королевская рать.



И она достала скрипку, еще не зная, что будет играть, - взяла первый попавшийся аккорд и поняла: Сибелиус, "Грустный вальс". Он начался уже - сам, без ее воли, она ни при чем тут… просто в Москве зима и снег. И чужая свадьба в снегу. Можно было и не сомневаться, что выйдет из всего этого только Сибелиус, только "Грустный вальс". Он полетел по Москве, тот "Грустный вальс". Тот грустный вальс. По Москве, по снегу, по всем бульварам. Легонько подхватил пешеходов, легонько завертел - в воронки случайных встреч, случайных разговоров в снегу. В воронки случайных зимних сюжетов: внезапных узнаваний, диковинных открытий, сумбурных признаний… Эвридика играла слепой троллейбус, ощупью пробирающийся в снегу; молодого человека, одетого до крайности модно и потому вполне нелепо, окликаемого судьбой на перекрестке жизни; загадочного старика: бледное усталое лицо с глубокими и чуть ли не прекрасными морщинами, аккуратно подстриженные седеющие усики, тонкие и чуть искривленные губы… берет, забывший, какого он цвета, серое пальто, шарфик в шотландскую клетку, на коленях - авоська с одинокой маленькой плюшкой в целлофановом пакетике… люди живут быстро, Вы не замечали? если бы мы жили не так быстро, мы могли бы заметить кое-что… кое-что интересное… буря-мглою-небо-кроет-приумолкла-у-окна-своего-веретена… нам, конечно, будут даны и другие жизни… много других жизней… Господи, что она играет, она же не знает всего этого, откуда оно пришло, какой это опус - ах, да!.. Сибелиус, "Грустный вальс". Грустный вальс.

Нашлось в блокноте

Недавно я видел сон. Собственно, не рискну безапелляционно назвать эту фантазию, отчасти развивавшуюся по собственной логике, сном, пусть и осознанным — но вникнуть в такие тонкости досконально все равно никто никогда не сможет. Я и стараться не буду.

В том сне я прогуливался с друзьями по пляжу близ стереотипной крымской деревушки, и у основания скалы, которой заканчивался полумесяц галечного пляжа, мы увидели двух стариков. Те сидели у погасшего костра, не беседуя, но и не молча отчужденно. Вспоминая теперь лекции о функциях языка, я бы определил это как постоянно поддерживаемый невербальный контакт без информационной нагрузки.
— Это гуру. Ну, их так приезжие называют. Видел их раньше? — спросили у меня.
— Нет.
— Хочешь, подойди, задай вопрос. У тебя же есть какой-нибудь вопрос на душе. Вот твой шанс.
Я помолчал в нерешительности, и товарищи, помявшись, добавили:
— Только говори с ними серьезно.

Старики в серых, словно бы самодельных одеждах, напоминавших не столько об иконописи, сколько о советской мультипликации, всяких сказках и былинах, не обращали внимания на остановившихся поодаль юнцов. Пожалей, именно эта ненавязчивость и подтолкнула все же подойти к ним.
Поздоровавшись, я услышал дружелюбное приветственное молчание, приглашавшее к разговору. Можете поверить, такие тонкости и в реальной жизни нетрудно узнать, что же говорить о собственном сне.
Поколебавшись несколько мгновений, я вдруг начал говорить совершенно искренне:

—Здравствуйте. Мои друзья сказали, что с вами можно поговорить о любом, даже о самом важном для меня вопросе. Отчего-то я решил все же подойти, не задумавшись заранее, о чем же именно спросить, и теперь мне придется рассуждать вслух. Я перебрал в памяти все затруднения, но думаю, что хотя у меня есть вопросы, я все и сам знаю. Знаю уже слишком много. Слишком — в действительно плохом смысле.

Я прервался. Пока все было правдой, а открытое молчание стариков не торопило, оставляя время продумать продолжение разговора.

— Значит, разговаривать о моих вопросах не стоит. Спрашивать о чем-то еще бессмысленно, ведь я и приблизительно не знаю, что именно новое мне полезно услышать. Получается, с равным успехом я могу спрашивать о чем угодно. В таком случае будет проще, если я останусь здесь и просто буду слушать, о чем вы говорите между собой, дожидаясь полезного для себя.

Собственно, с этими словами (которых я не ждал от самого себя еще пару минут назад) я и сел на прогревшийся до самой сердцевины обломок песчаника. Старики взглянули отчасти удивленно, отчасти одобрительно, потом обернулись друг к другу — и сон стал внезапно становиться глубже, сменяясь чем-то совсем другим, заглушая вдруг зазвучавшую их беседу.

Нигде вокруг не было видно ребят, с которыми я пришел туда.